

Водяной31.05.26 03:32развернуть
Vika31.05.26 04:58развернуть
Vika31.05.26 17:37развернуть
Я редко рисую, но тут не сдержался. Хотел б поделиться с вами.
Бывало ли у вас такое?
Сидите, вроде бы всё хорошо: обычный день, привычные дела, люди рядом и вдруг внутри словно что-то выключается. Накрывает дикая грусть, чувство одиночества и странная нехватка тепла.
Не праздников, не разговоров, а именно тепла. Когда хочется не шумных компаний, а просто чтобы кто-то был рядом.
Наверное, в такие моменты особенно остро понимаешь: как бы мы ни старались быть сильными и самостоятельными, человеку всё равно нужен человек.
Хочу поделиться мимо чего не прошла:
— Так, — сказал психотерапевт, — давайте ещё раз. Что вас беспокоит?
— Ожидания, — сказал Серенький Волчок.
— Чьи?
— Общественные.
Серенький Волчок сидел на кушетке, поджав хвост, и выглядел прямо-таки плохо: шерсть линяла, взгляд потухший, под глазами залегли траншейные тени.
— Понимаете, — сказал он, — я уже сто пятьдесят лет прихожу. Каждую ночь, каждую, господи! И каждую ночь от меня ждут одного и того же.
— Чего именно?
— Чтоб я укусил за бочок.
— А вы?
— А я не хочу.
Психотерапевт сделал пометку.
— Я вообще, — продолжал Серенький Волчок, — вегетарианец с 1904-го. У меня от мяса изжога и моральные терзания. Я хочу прийти, посидеть на краю, послушать, как ребёнок дышит, может быть, тихонько подвыть колыбельную. Я хорошо вою, у меня баритон.
— Да, я слышу, — мягко сказал психотерапевт.
— А они мне: за бочок, за бочок, за бочок. Мама поёт, бабушка поёт, в книжке нарисовано, в мультике озвучено. Одному мальчику в Челябинске, я лично слышал, отец сказал «не будешь спать — придёт волчок и укусит за бочок». А я в этот момент стоял за дверью и думал: ну зачем ты так, Андрей?! Я же мимо проходил, я к Маше из соседней квартиры.
— И что вы чувствуете в такие моменты?
— Стыд, ну и ярость. И это, как его, профессиональное выгорание. У меня, между прочим, образование! Я закончил курсы детской успокоительной магии в Костроме в 1912-м, с отличием.
Психотерапевт помолчал и задумчиво прокусил карандаш.
— А вы пробовали говорить об этом? Прямо, с детьми.
— Дети не виноваты, — твёрдо сказал Серенький Волчок, — Дети вообще ни в чём не виноваты, это всё взрослые с их стереотипами.
— Понимаю, — сказал психотерапевт, — Давайте так, у меня для вас задание на неделю. Каждую ночь, когда приходите, делайте то, что хотите вы: хотите колыбельную — пойте, если подышать рядом — дышите. В рамках приличий и безопасности, конечно, но вы профессионал, не обижайтесь. А вот за бочок категорически никого не надо. И ведите дневник: что делали, как ребёнок отреагировал.
— А если родители опять начнут?
— Родителей мы пока не лечим, мы разбираемся с вами. Через неделю встретимся и посмотрим результаты.
Серенький Волчок задумался, а потом аккуратно слез с кушетки.
— Спасибо, — сказал он, — я попробую.
— Удачи!
Серенький Волчок ушёл. В коридоре он действительно тихо запел — что-то очень старое, вальсовидное, кажется, «Голубой Дунай». В голосе у него было столько тоски и при этом облегчения, что у врача закололо где-то за грудиной.
Психотерапевт посидел ещё минуту в пустом кабинете, а потом достал телефон и написал жене:
«Слушай, а давай сегодня Сонечке почитаем что-нибудь доброе. Астрид Линдгрен там или, даже не знаю, Приключения Пети и Волка».
Жена ответила сердечком и знаком вопроса.
Психотерапевт убрал телефон и подошёл к окну. По майскому двору, между припаркованных машин, брёл, помахивая хвостом, небольшой серый силуэт. И, кажется, впервые за долгое время никуда не торопился.
Несказки Хель
Лишь месяц бледный — стигма на небесной ране,
Глядит в разрывы тёмных, рваных туч.
Внизу палач, и в этой вечной грани
Застыл последний, хриплый жертвы луч.
Он не спешит. Он смакует мгновенья,
Когда в зрачке дрожит паничный огонь.
Ни злобы в нём, ни тени сожаленья
Лишь ледяной, безжалостный покой.
В руке его — усталость поколений,
Стянувшая в кулак живую сталь.
Он рубит нить не жизней, а мучений,
И каждый взмах — как скорбная псалтырь.
Ночь ступит в лужи, алые от лака,
Палач в плаще скрывает свой клинок.
И ветер стих последним, диким знаком,
Слизав с травы кровавый уголёк.
Вздохнёт палач на утреннем пороге:
«Не смей судить. Не о тебе здесь речь.
Я тот, кто ставит точку там, где в дроге
Бессильна жалость. Искупленье — сечь».
Он уведёт с собой чужую муку,
Оставив пепел на сырой земле.
И заскрипит, ломая тишину, —
Свайка во мгле, и пустота во мгле.